Michael A. Karpow (mak) wrote,
Michael A. Karpow
mak

  • Mood:

Альма с матерью. Том 2

Иностранцы

Перед непосредственно рассказом хочу заметить, что большинство иностранцев, приезжавших к нам учиться, было уже с одним высшим образованием, полученным на родине, поэтому наличие некоторых персонажей в качестве студентов радиофизического факультета вызывало некоторое недоумение. Например, у нас на курсе был очень тихий и интеллигентный уже лысеющий сириец, который со своим высшим юридическим приехал на физика учиться. Человек он был хороший, но зачем ему это надо было, мы в упор не понимали.

Негры
В различное время на факультете пыталось учиться несколько негров, но запомнился и удержался только один – Арманд из Камеруна. Арманд, несмотря на довольно внушительный внешний вид, был человеком очень добрым и отзывчивым, и вообще был этаким душой-человеком и рубахой-парнем. Но вот поначалу с шутками у него не очень клеилось. К примеру, стоим как-то на перерыве, курим, треплемся о чём-то. Подходит Арманд, что-то завернул и стоит белоснежно улыбается во все свои тридцать два зуба. Мы посмотрели друг на друга, плечами пожали и вынесли вердикт: «Не-е, Арманд, нам этого не понять, это чёрный юмор». После этого уже все вместе и посмеялись. Вообще с ним нормально поприкалываться было, он разговор тоже поддерживал: то про шпионов что-то пошутит в ответ на вопрос, почему он на военную кафедру не ходит, то ещё чего – парень был с чувством юмора и к приколам нормально относился. Например, я такой разговор слышал:
– Арманд, здорово! Как дела?
– Да вот, подтяжки новые купил. (демонстрирует широкие чёрные подтяжки)
– Так, Арманд, ты меня настораживаешь: неделю назад ты налысо постригся, сегодня подтяжками хвастаешься. Ты что, в скинхеды записался?
Арманд смеётся, окружающие тоже.
Различных забавных ситуаций с его участием было много, например, его на каких-то лабораторных работах преподаватель обещал в армию отправить; в списке присутствующих на лекции его записывали как Патриса Лумумбу, а философ потом шёл у него уточнять, действительно ли его так зовут ну и так далее.
Он, кстати, по-моему, один из всех иностранцев, которые после учёбы ещё и в аспирантуру попали. Видел я его в последний раз года два-три назад накануне Нового Года. На вопрос о делах и жизни он грустно ответил, что хочет домой.

Латиноамериканцы
Их у нас было мало. По-моему, всего два, да и то второй куда-то потом делся. Но один долго и упорно учился, даже доучился в конце концов. Был он родом из Перу и обладал очень длинным рядом имён и фамилий, но мы его звали просто – Шурик Родригес. Он не возражал. Парень был на самом деле молодцом, потому что приехал он учиться, почти не зная языка, а за два года научился очень прилично разговаривать и понимать русскую речь, но только если человек говорил не очень быстро. Поэтому как-то на зачёте по численным методам он подумал, что преподаватель его ругает и вознамерился было бить ему морду, но Шурика успокоили и объяснили, что Владислав Степанович всегда такой экспрессивный.
Периодически его пытались споить в общаге, но парень оказался морально и спиртоустойчивым, до отключки не напивался. Но укреплению дружбы между народами это неплохо способствовало. Да и вообще его любили наши общажные на пьянки звать – он очень хорошо играл на гитаре и пел какие-то свои перуанские песни. Но, правда, иногда у него пытались выпросить спеть какой-нибудь ширпотреб:
– Шурик, а ты Лабамбу знаешь?
– Кого-кого?..
– Ну это... Para bailar la bamba!
Фраза «а ты Лабамбу знаешь?» потом около года в общаге пользовалась популярностью. Ну и в целом как-то с ним легко было общаться, но от наших реалий он, думаю, часто фигел. Как-то раз во время пьянки по поводу успешной сдачи такого зверского предмета как физика плазмы делегировали нас с ним за ещё. В момент озвучивания заказа Шурик робко осведомляется:
– А им не много будет?
– Этим-то? В самый раз!
Это он не в курсе, что мы по дороге до дома ещё продолжили, что, кстати, достойно отдельного рассказа. И ведь дошли.

Индийцы
Из этой перенаселённой страны, насколько помню, у нас был только один представитель, но он любил приглашать в лабораторию, где дипломной работой занимался, своих соплеменников. По этому поводу коренные обитатели лаборатории долго ругались на особенности работы индийских потовых желёз и проветривали помещение. Ещё этот представитель почему-то долго докапывался до моего одногруппника и предлагал дружить, чем вызвал у Димона большую настороженность.
Благодаря ему мы поняли, что для нас индийское имяобразование находится где-то по ту сторону добра и зла, потому что полные и сокращённые имена (а также совсем сокращённые) похожи между собой, как арбуз и прививка:
– Здравствуйте!
– Привет! Тебя как звать-то?
(далее следует длинный набор звуков, значащих для нас не более чем звук проезжающего мимо трактора)
– Э-э-э... А покороче как-нибудь можно?
– Можно. Шамунгалингам Сиратаялан.
– Уже лучше. А ещё короче можно?
– Можно. Бэва.
В какой-то момент его имя стало у нас факультетским тестом на трезвость: если ты можешь произнести «Шамунгалингам Сиратаялан», то ещё трезвый и можно пить дальше.

Китайцы
Китайцы – это отдельная матерная песня нашего факультета. Почему-то они все у нас дальше третьего курса не проходили, для них это являлось своеобразным потенциальным барьером.
Они, конечно, очень своеобразные. Почему-то по территории Университета они всегда перемещались своей китайской группкой, причём чуть ли не строем. Говорили они по-русски у кого как получалось, но тут можно отчасти списать на то, что языки принципиально разные. И имена... У той троицы, что у нас на курсе училась, имена были для нашего слуха не самые страшные, но единственной девушке повезло меньше всего: её звали Сунь Хуань-Хуань, причём Хуань-Хуань – это имя. У нас вечно какие-то пошлые ассоциации возникали, когда мы это слышали.
Но настоящей бедой китайцы были для живших в общаге. Во-первых, они очень сильно пачкали места общего пользования, а такое достижение цивилизации как унитаз, складывалось впечатление, что в первый раз видели. Остальному контингенту общажному это сильно надоело в какой-то момент и они отправили к китайцам в качестве парламентёра вышеупоминавшегося Димона (тихого интеллигентного парня, которого только-только бухать-то научили), налив ему для храбрости перед этим. Видимо, тамошняя компания посчитала, что он лучше всех знает английский язык, который, по их мнению, должны были знать и китайцы.
В результате разговор больше напоминал монолог, в котором Димон доносил до китайца всю неправильность его поведения по отношению к остальным жильцам. Выглядело это примерно так: «Китаец, вы обосрали все унитазы. Understand? Китаец, нам это не нравится. Understand? Китаец, это ещё и негигиенично. Understand? Китаец, нам туда ходить неприятно. Understand?..» и так далее. Как вы видите, хорошее знание английского было при этом просто необходимо.
В общем-то, Димон пытался объяснить китайцу, что так не делается и что если нагадил, то за собой убирать надо. Как его поняли китайцы, нам точно неизвестно, но их после этого разговора двое суток было не видно и не слышно, а сортиры были отдраены до состояния котовьих яичек.
Но это были ещё цветочки. Ягодки начались, когда китайцы дорвались до кухни. Это была трагедия на всю общагу, особенно по субботам. Поскольку дело происходило на младших курсах, народ по субботам ещё на пары ходил. И вот представьте себе картину: приходит человек в субботу в общагу с надеждой отоспаться за всю неделю, а на ночь куда-нибудь пойти тусить, но тут на свой этаж даже не подняться, потому что вонь стоит такая, что аж глаза режет, потому что китайцы готовят что-то из национального. Причём жареная солёная селёдка – это ещё отнюдь не самое страшное, что они готовили, были блюда и померзопакостнее. Кстати, если кто не верит, может попробовать кусок селёдки на сковороде поджарить, только не говорите, что я не предупреждал.
Для приготовления всех этих деликатесов, от одного вида которых даже в сыром виде могло вырвать (народ рассказывал, как они посылки с родины прямо на кухне распаковывали и хвастались присланным, а наши люди после этого могли экономить на пище, потому что до следующего дня у некоторых аппетит отбивался напрочь), они почему-то выбрали именно выходные, да ещё всё это сопровождалось приглашением соплеменников с других факультетов в гости. И увещевания, как в случае с сортирами, тут уже не помогали. Китайцы продолжали кулинарить. В какой-то момент нашим это надоело, и было решено китайцев проучить. В очередную субботу, дождавшись, когда китайцы чего-то вонючего деликатесного себе приготовят и по великой китайской традиции набьются в помещение площадью пять квадратных метров в количестве тридцать с лишним человек, наши их в комнате замуровали. Сделано было это быстро и просто: поскольку двери в политеховских общагах открываются наружу, то есть в коридор, была взята довольно толстая доска и поставлена в качестве распорки между дверью и стеной. В результате через некоторое время китайцы поняли, что им не выйти.
Сначала они стачали в дверь и что-то кричали; затем они экстренно выучили русский язык и начали что-то кричать уже на довольно неплохом русском; после этого, поняв, что это не помогает, они начали петь песни. На китайском. Хором. Но, как ни странно, это им тоже не помогло.
В результате всего этого через несколько часов, когда китайцы уже затихли, наши всё-таки сжалились и доску убрали. Китайцы всей толпой после этого пытались жаловаться комендантше, но та большую часть их рассказа не поняла, а когда сама хихикать закончила от своеобразия такой ситуации, философски заметила: «А я-то что могу сделать?» Сия мысль настроила дальних потомков Конфуция тоже на философский лад и они удалились её обдумывать. Не знаю уж, что они в результате там надумали, но такие массированные газовые атаки прекратились.

Продолжение, наверное, следует.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments